Человек этот жил в квартире своей довольно-таки долгое время.
Что касается того, когда все это было, скажу лишь одно – это было давно. Совершенно не имеет значения, в каком это случилось городе, и как звали того человека.
Но все же допустим, что дело было в Париже, и молодого человека (да, этому человеку не так давно исполнилось 22 года) звали Мишель. Предположим, что так и было. Адрес той квартиры затерялся какой-то весной, пыльной и немного сонной, в ящике с бумагами. Так что, на какую именно улицу глядели узкие окна (довольно резких очертаний, кстати говоря) этой квартиры, остается неизвестным.
Известно нам лишь то, что дом этот стоял далеко не в центре Парижа, цвет имел бежевый и сложен был из кирпича.
В квартире чаще было тихо. Мишель бывал дома нечасто. Он был студентом, а значит, жутко занятым.
В его квартире было уютно, но царил беспорядок. Книги огромными кривыми стопками громоздились на полу. Дверца огромного стенного шкафа темного дерева была приоткрыта, открывая взору случайных посетителей (которыми мы с вами сейчас являемся) гору скомканной одежды и несколько вешалок. На одной из них висело черное драповое пальто, прочие же пустовали.
На ручке белой деревянной рамы висела забытая хозяином кепка с коротким козырьком.
На подоконнике, не длинном, но широком, стояло три горшка с кактусами. Они были колючие и спокойные. Не совсем известно, были ли их иглы символом обиды на весь мир или являлись простым формальным соответствием природе кактусов. Обиженными кактусы не выглядели. Они, более того, были весьма бодры и упитаны.
Комната была небольшая. Квартира, в общем, тоже. Она целиком принадлежала Мишелю, квартира.
Стены дома были толстыми, и не было слышно соседей. Они являлись потенциально шумными существами с детьми, собаками и ремонтами. Дети, благо, были хорошо воспитаны и не малевали на стенах нецензурные послания для всех, кто способен их прочесть.
Вернемся же снова в квартиру.
На ковре замерли солнечные блики. Занавеска колыхалась от ветерка из открытой форточки. А за окном Париж пил по капле апрель, чтобы вскоре совсем захлебнуться весной, вдохнуть ее полной грудью, всеми своими домами, улицами и магазинами, чтобы сердце каждого человека в городе немного оттаяло от зимы.
Люди начинали оживать, улыбаться. Они чувствовали невероятный и неописуемый аромат весеннего города. Он кружил голову и наполнял душу такими же бликами солнца, как те, что замерли на ковре в комнате Мишеля.
Создается ощущение, что квартира в такое вот весеннее утро просто-напросто спит в лучах солнца, убаюканная капелью. Но это ощущение присуще лишь людям. Сами-то квартиры и их молчаливые обитатели прекрасно знали, что это не так.
В такой вот весенний день одна из стен думала о людях.
Дом был стар, ему было около полувека. Стенам, разумеется, столько же. Но у стен время текло иначе. С биологической точки зрения они были неживые.
Они были такого возраста, на который себя ощущали. Та стена, о которой идет речь, была юной девушкой. И в это утро думала о людях.
Она немного завидовала им. Люди могли двигаться, выбирать, как жить и как умирать. А стены не могли.
Стена эта располагалась прямо напротив кровати Мишеля. На ней висели две картины. В ней же находился шкаф, у ее подножия распрямилось вдоль стены зеркало и съежился под зеркалом комод.
В этот день Мишель пришел раньше обычного. Он пребывал в каком-то странном состоянии. Побросав все вещи куда попало, он плюхнулся на кровать и уставился на Стену.
Он смотрел на нее неподвижно и долго. А в его голове бежали какие-то мысли, совершенно ей неизвестные.
Стене было лестно и очень приятно, что он так долго смотрел именно на нее. Если бы она могла, она бы покраснела.
Так проходили дни. Мишель смотрел в Стену. Иногда, даже когда он выполнял за столом важные задания, или ходил кругами по комнате, он нет-нет, да и смотрел на Стену долгим взглядом.
И с его губ иногда срывалось: «Анжелика..»
Стена решила, что так он называл ее. Ей никто никогда не давал имен, никто не уделял столько взглядов.
«К тому же», - рассуждала Стена, - «я – это первое, что он видит с утра. Во мне он хранит свои вещи, а особо ценное ему складывает в комод, к моим ногам. На мне висит зеркало, и выходит, что во мне он видит себя».
Рассуждая так и присматриваясь к человеку все больше и больше, Стена наша сама и не заметила, как влюбилась. Да-да, в человека.
Другим стенам и мебели она не стала доверять свой секрет. Она боялась, что над ней станут смеяться. Или взглянут на нее, как на дурочку. Другие-то стены ощущали себя старше и мудрее. Стене совсем не хотелось показаться глупой.
И вот весенними днями она ловила его взгляды, и каждый камень в ней замирал, когда он к ней приближался.
Её стало сильно волновать, хорошо ли сидят на ней обои, не делают ли ее слишком легкомысленной картины, а так же то, как лежит на ней штукатурка ближе к потолку.
Она ощущала себя счастливой и нетерпеливо ждала Мишеля каждый день. Она почти забыла о том, что она каменная и неповоротливая. И вот, как-то раз, на прикроватном столике Мишеля она заметила фото какой-то девушки. Человеческая девушка на снимке улыбалась, запустив точеную ручку в пышные рыжие волосы.
«Ну и что», - Подумала Стена, - «Я куда красивее. И смотрит он на меня чаще».
Но где-то глубоко в ней зародилась ревность.
Пару вечеров спустя хлопнула входная дверь, и что-то изменилось внутри квартиры. Вместо одного голоса в ней слышалось два. И это нарушило привычную остановку квартиры.
Через некоторое время в комнате зажегся свет. Внутри Стены все замерло: сейчас войдет Мишель. И он вошел, но не один. Он вел за руку рыжую улыбающуюся девушку с фотографии.
Стена поверить в это не могла.
«Здесь моя комната», - говорил Мишель, блестящими глазами вглядываясь в каждую черту лица девушки, - «А вот здесь, Анжелика, любимая, я повешу твою фотографию. Большую-большую, ты не против?».
И он хлопнул рукой по Стене.
Девушка рассмеялась, привлекла его хрупкой рукой к себе и поцеловала.
Внутри стены все напряглось, а потом оборвалось. Формально, там не было ничего, кроме кирпичей, но они словно стали совсем легкими и холодными.
Стена бы убежала, если бы могла. Отвернулась бы, если бы умела. Кричала бы, если бы люди могли слышать ее голос.
В верхнем углу ее отошел кусок обоев. Штукатурка у потолка внезапно намокла и стала осыпаться медленными сероватыми хлопьями.
Кое-где обои пошли пузырями. Одна из картин неловко свесилась на один бок.
Все съежилось за комодом. Отошло за спиной зеркала. Мокло. Мокло медленными маленькими струйками.
Назавтра Мишель пойдет к соседям, и все пожмут плечами, так и не найдя течи и ни в чем не разобравшись.
Никому и никогда не придет в голову, никто и никогда не узнает правду – это плакала Стена.