Скрипнула дверь. Знаете, обычная такая дверь, добротная, тяжёлая, пошарпанная временем и беспечными гостями. Это была одна из самых уважаемых дверей в округе, так как она открывала один самых интересных домов в мире.
"Дурацкая дверь", - раздался грубоватый мужской голос, пропитый крепким алкоголем и прокуренный не менее крепкими сигаретами. Он курил очень много и очень часто, запивая всё это тем, что попадалось под руку и было крепче сорока градусов. Тяжёлые подошвы старых, местами порванных, уже потерявших свой исконный коричневый цвет, сапогов принесли с улицы комочки вечерней грязи, испачканную свежесть и усталость своего хозяина. Ленивые, затяжные шаги через потресканный, избитый тысячами ног, порог. Снова скрипнула уважаемая дверь, заботливо ограждая тепло дома от уличной прохлады.
"Дурацкая дверь", - снова раздалось из обсохших уст. Он снял тяжёлую куртку, набитую всяческим хламом, включая ключи от всех дверей мира, небрежно бросил её на пол и рухнул на табуретку. Тысячи людей переводили дух, отдыхали, восстанавливали силы на этой табуреточке.
Её сделал отличный мастер, который любил своё дело, который отдал этой табуретке кусочек своей творческой души. Вложив любовь, заботу и доброту, мастер создал шедевр, который пережил поколения и целые народы. Имени того мастера никто не знает и вряд ли когда-нибудь знал. Никто понятия не имеет чем жил тот человек, о чём он мечтал и чего добился в своей жизни. Никто не знал, что тот мастер потерял двоих детей в нелепой и бессмысленной резне между, в сущности, хорошими людьми, но людьми, не умеющими слышать. И, естественно, никто не знает, что создавал свой шедевр мастер одной рукой, так как вторую отняла та же глупая и чертовски жестокая война. Сколько крови видели глаза мастера, сколько мёртвых тел, обугленных лиц, оторванных ног и сломанных жизней - никто об этом ничего не знает. А ведь это удивительно: как человек, которого растоптал мир, мог после этого творить во имя добра, творить во имя людей?! А он создавал, так как понимал, что в этом смысл есть, в отличии от разрушения.
Табуретка чуть скрипнула одной из своих подкосившихся ножек, но выдержала массу человека. Он медленно, смазанными движениями, стягивал с себя сапоги, блуждая потерянным, безынтересным, одиноким взглядом по стенам старенького коридора. Этот узенький проёмчик дышал пылью, временем и усталостью. Трудно представить, что он перенёс, чего он наслушался. Обои в некоторых местах отошли, но коридор держал осанку и старался выглядеть бодреньким, но в этом слабом освещении, которое давала лишь одна мерцающая лампочка, создавалось впечатление, что коридор в трауре. Было и что-то мистическое, притягивающее в этих очертаниях стен, висящих на них картинах, занесённых тысячелетним слоем пыли. Казалось, что во всём этом есть что-то нереальное, фантастическое, удивительное. Сапог устало отлетел в угол, ударился об стену и притаился за разорванной картонной коробкой с надписью "е тряс".
"Дурацкая дверь", - снова повторил он сам себе, глядя на свои дырявые цветные, поблекшие от грязи и пота, шерстяные носки. Эти носки ему связала бабушка, чьё имя он уже давно не помнил, да и вообще ничего о ней не мог рассказать. Он не мог поделиться тем, что бабушка была начальником почты, что каждый день она управляла потоками сотен тысяч писем. Миллионы писем от миллионов людей к другим миллионам душ. Миллиарды самых разных эмоций, чувств, новостей, пожеланий, просьб, молитв и историй. Он даже не помнил того, что однажды его бабушка, ценой своего здоровья, спасла несколько тысяч посланий. Спасла несколько тысяч чувств, эмоций, историй. Также Он не знал, что она очень любила сухофрукты, особенно чернослив, особенно с мороженым. А ещё она любила арахис, в скорлупе. Любила его жарить, и вдыхать этот уютный мурлыкающий запах жаренного арахиса. Она очень любила двумя ладонями, сложив их лодочкой, держать в руках горсти только что пожаренных орешков. Бабушка подносила их к лицу и вдыхала аромат, тепло и покой, ещё потрескивающихся орехов.
"Чтоб тебя", - он воскликнул это внезапно, как бы очнувшись, бросив в уважаемую дверь второй сапог. Дверь учтиво приняла удар, а сапог стыдливо отскочил и устроился у порога.
"Дурацкая дверь", - он проговорил это очень тихо, глотая слёзы, и обхватив лицо руками. Послышалось шмыганье, после чего дом, с некоторым неудобством, слушал его рыдания. Это был плач бессилия, усталости; плач белого флага.
Когда она пришла, он лежал уже в кровати, укрывшись тёплым одеялом, которое они выгодно купили на ярмарке. То была легендарная ярмарка, в ней участвовали торговцы из самых разных уголков земли. Никто не знал, кто всё это организовал, и почему этого больше не повторялось. Она сняла своё польтишко, бережно повесила его на крючок, который уже начинал болтаться. После этого, она аккуратно присела на табуреточку, сняла обувь, поставив её в укромное местечко. Собрала его сапоги, подняла его куртку. Она прошла в комнату, села на край кровати и с печалью, любовью и сожалением посмотрела на него. Она могла рассказать о нём очень много. Могла поведать, что он когда-то был очень хорошим строителем, который участвовал в возведении нескольких городов. Он успел побывать почти во всех, даже самых отдалённых, уголках мира. Он чуть не погиб в море, но выжил. Он преодолел высокие, беспощадные горы. Он прошагал сотни тысяч километров. Он знал сотни тысяч историй, чувств и эмоций. Он, как никто другой, мог рассказать историю этого мира. Она очень его любила, но он не помнил даже её имени. О ней никто ничего не мог рассказать.